Интервью Бориса Кагарлицкого немецкому изданию ND
18+ НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДËН, РАСПРОСТРАНËН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ КАГАРЛИЦКИМ БОРИСОМ ЮЛЬЕВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА КАГАРЛИЦКОГО БОРИСА ЮЛЬЕВИЧА.
Очень рад был получить вопросы от “nd”. Постараюсь ответить на всё без излишних подробностей.
Господин Кагарлицкий, с 2023 года Вы находитесь в исправительной колонии и были осуждены в связи с Вашей критической позицией по поводу войны в Украине. Возможно, для начала Вы могли бы рассказать об условиях Вашего содержания?
В колонию я попал только в мае 2024 года. До этого находился в разных тюрьмах — от Сыктывкара до Москвы, Твери и Ржева. Был даже короткий период в декабре 2023 года, когда меня отпустили на свободу, надеясь, что я уеду из страны. Но я твердо решил остаться, и меня снова посадили. Что же касается условий содержания, то они в каждом месте разные. Но колония ИК-4 в Торжке отличается сравнительно мягкими условиями. Я знаю про положение многих других политзаключенных, у нас гораздо лучше.
Однако в Вашем случае связь с внешним миром не прервана. Насколько администрация колонии контролирует Ваше общение с внешним миром? Существуют ли определенные границы политической критики, которые Вам нельзя переходить?
Формально требования цензуры весьма скромные и понятные. Нельзя обсуждать планы побега, сообщать личные данные сотрудников, слать угрозы людям, оставшимся на воле. Разумеется, в разных местах цензоры по-разному интерпретируют свои функции. Мне рассказывали, что в других учреждениях из писем вычёркивали даже совершенно невинные вещи. Но у нас такого нет. А в Зеленограде цензором работала интеллигентная дама, которая приходила ко мне обсуждать философские и исторические вопросы, затронутые в переписке.
В интервью российскому каналу «Рабкор» в прошлом году Вы рассказывали, что заключенным нередко предлагают смягчение наказания в обмен на участие в «специальной военной операции». Насколько массовым оказался отклик на такие предложения? Действительно ли значительное число заключенных отправилось на фронт таким образом?
У нас каждый месяц вывешивают статистику по колонии. Мне, как социологу, это крайне интересно. И вот, когда меня сюда привезли в мае 2024 года, на СВО уходило по 35–40 человек в месяц. Говорят, в 2023 году доходило до 200 человек. В прошлом году уходило уже по 8–12 человек в месяц. А в нынешнем году рекорд — четыре человека за месяц. Обычно один-два, причём бывают месяцы, когда не уходит ни одного человека.
В последние годы в международных левых кругах сложились два представления о России. Одни считают Россию «главной авторитарной угрозой нашего времени» и даже разделяют либеральный нарратив о том, что за Дональдом Трампом стоит Россия. В странах Глобального Юга, напротив, преобладает мнение, что Россия является жертвой НАТО, а конфликт в Украине был спровоцирован западным империализмом. Вы не разделяете ни одну из этих интерпретаций. Как бы Вы объяснили собственное понимание происходящего?
Вообще-то дискуссия о характере войны во многом повторяет споры, имевшие место в 1914-18 годах. Тогда, как известно, часть левых поддержала свой империализм. Мы прекрасно помним роль немецкой социал-демократии в тех событиях. Георгий Плеханов, наоборот, поддержал царизм. Другие, как лидер русских меньшевиков Юрий Мартов, по сути, сказали: «Чума на оба ваших дома!». А Ленин поставил вопрос принципиально иначе. Дело не в том, чтобы решать, какой из империализмов больше виноват в развязывании войны, а в том, чтобы решить, как использовать сложившуюся ситуацию в интересах революции. Понятно, что поражение царизма открывало возможности для революционных перемен в России. И за это Ленина называли «пораженцем». Но он никогда не поддерживал кайзеровскую Германию, хотя его клеветнически пытались в этом обвинить. Мне позиция Ленина кажется крайне актуальной.
Несколько лет назад Вы написали книгу «Периферийная империя». В ней Вы утверждаете, что, хотя на протяжении своей истории Россия неоднократно следовала имперской логике, эта экспансия одновременно была обусловлена ее экономической слабостью. По отношению к Западной Европе Россия сама была «жертвой» империалистической политики, но при этом проводила колониальную политику в Азии. Можно ли так резюмировать Вашу позицию?
Вы всё правильно поняли. Тут очень важно обратить внимание не только на то, что, проиграв сначала Крымскую войну в XIX веке, затем Русско-японскую войну 1904–1905 годов и, наконец, Первую мировую войну, Россия всякий раз вступала в период социально-политических преобразований, но и на то, что сами эти войны были отнюдь не результатом злой воли правителей. Они отражали, с одной стороны, системные противоречия глобального капитализма, а с другой — внутренний, тоже системный кризис существовавшего в России режима. Это вполне актуально и применительно к сегодняшнему конфликту. Мы снова и снова разыгрываем один и тот же сценарий, хотя у нашей эпохи, конечно, есть своя специфика.
Не могли бы Вы предложить нам современный анализ империализма? Для Вас, насколько мы понимаем, принципиально важно не отказываться от материалистической основы самого понятия империализма. Что это означает применительно к сегодняшней России?
В книге „От империй – к империализму“ я постарался разъяснить различия между этими явлениями и понятиями. Империализм предполагает определённую структуру капитала и соответствующий режим накопления, при котором государство тесно связано с ведущими монополистическими корпорациями. И это, в свою очередь, определяет понимание национального интереса правящими кругами. Но экспансия, завоевания и доминирование далеко не всегда были инструментами накопления капитала или завоевания рынков для своих корпораций. Политика определяется своего рода вектором интересов доминирующих групп. В этом отношении Россия — весьма интересный феномен. Её сырьевые корпорации богаты, но структурно, технологически и организационно слабы. Государство пытается вести себя как нормальная империалистическая держава, правда, скорее XIX, чем XX века, занимая территории и отстаивая свои сферы влияния. Но на это не хватает ресурсов. К такой ситуации можно применить понятие failed imperialism (империализм-неудачник).
Как вооруженные конфликты России в Грузии и Украине связаны с экономическими кризисами страны? В своих работах Вы подчеркиваете, что характер зависимого развития России практически не изменился, в частности сохраняется ее зависимость от экспорта сырья. В какой степени российская геополитика связана с этой экономической уязвимостью?
Уязвимость России не политическая, а экономическая. Правящие круги паразитически потребляют ресурсы, оставшиеся от СССР. Кстати, то же самое происходило и на Украине. После начала войны были предприняты некоторые попытки модернизации и даже реиндустриализации, в первую очередь, конечно, в оборонном секторе, но не только. Однако они споткнулись даже не о технологическую отсталость, о которой часто говорят, а о структуру интересов правящей элиты. Невозможно модернизировать страну, не отодвинув эти паразитические группы от власти. Но они сами и есть власть.
Что сегодня остается актуальным в ленинской концепции, отождествлявшей империализм с «монополистическим капитализмом», когда капитал концентрируется, выходит за национальные границы и тем самым вступает в конфликт с другими национальными державами? Ведь современная транснациональная взаимозависимость капитала имеет совсем иные характеристики, чем традиционный монополистический капитализм.
Транснациональная взаимозависимость существовала и перед Первой мировой войной, хотя и не в таких масштабах. Валлерстайн убедительно показал, что капитализм сначала формируется как мир-экономика, а уже потом на этой основе складываются национальные капитализмы. И нынешняя война показала одновременно и неизбежность конфликтов, и масштабы взаимозависимости. Почему она длится так долго? Российские государственные идеологи в 2022–2023 годах любили порассуждать о слабости Запада. Сейчас обстановка изменилась, и Западная Европа, по крайней мере из российской перспективы, уже не выглядит слабой. Зато Запад не выглядит единым. Почему? Совершенно ясно, что в 2022–2024 годах западные элиты не видели необходимости борьбы со своими российскими соседями. Несмотря на всю риторику о режиме Путина, их этот режим вполне устраивал. То была своего рода политика вразумления: вы сделали ошибку, напав на Украину, мы не собираемся вас за это серьёзно наказывать, но приходится слегка надавить на вас, чтобы вы осознали нелепость ситуации. В России же это трактовали как слабость. В конце 2025 года в Евросоюзе и Британии перешли от вразумления к более жёстким мерам, даже учитывая, что возможное изменение режима в России чревато социально-экономическими последствиями, которые правящим кругам Европы совершенно не нужны. А вот администрация Трампа в США продолжает политику вразумления, отчасти потому, что видит свою проблему как раз в Европе и Китае, тогда как Россию можно использовать против них. Но это не получится.
Такие серьезные марксистские авторы, как Костас Лапавицас и Уильям И. Робинсон, указывают на то, что сегодня капитал объединяется на международном уровне посредством фондов и теневой банковской системы. В этом смысле в американских фондах присутствует российский, арабский и даже китайский капитал. Почему же тогда конфликты между государствами продолжают усиливаться?
С Уильямом Робинсоном мы много дискутировали по этому поводу. Конечно, в отношении транснационального капитала многое изменилось. Но ТНК не имеют институтов, которые позволяли бы им контролировать территории и население. У них нет собственной армии, полиции, судов. Не контролируют они и развитие фундаментальной науки, без которой их прикладные технологические разработки и так называемые „инновации“ были бы невозможны. Либертарианцы любят попрекать левых тем, что те пользуются айфоном, созданным корпорацией Apple. Но забывают, что, по подсчётам экономистов, не менее трети используемых в нём технологий было создано благодаря исследованиям, финансировавшимся государством (смотри, например, книгу Джонатана Хаскела и Стиана Уэстлейка «Капитализм без капитала: подъём нематериальной экономики»). Без государства нет устойчивых рынков, да и вообще капитализма. А лозунг о „бессилии государства“, популярный в 1990–2000-е годы, в значительной мере прикрывал целенаправленную государственную политику, нацеленную на отъём социальных завоеваний трудящихся.
Интересно, что Янис Варуфакис в книге «Технофеодализм» как раз показывает формирование крупных корпоративных сообществ, привязанных к определенным государствам и регионам – США, Китаю и Западной Европе (которая, по его мнению, гораздо слабее). Мне только не нравится название книги. Никакого «феодализма» тут и в помине нет. Правильно было бы говорить о техноимпериализме.
Однако есть еще и социальное измерение проблемы. Никакой единой транснациональной буржуазии, вопреки ожиданиям, не сложилось. Но вот национальные буржуазные институты ослабли, утратили плотность связей, интересы правящих классов менее консолидированы на национальном уровне. С 1990-х годов, а может быть и раньше, началось своего рода деклассирование буржуазии. Андре Гюнтер Франк писал о люмпен-буржуазии применительно к Латинской Америке еще в 1960-е годы. Теперь это явление стало повсеместным. А Россия вообще крайний случай, ибо у нас весь правящий класс люмпенизирован.
Как российское общество воспринимает Запад? Верят ли люди в нарратив о западной угрозе?
Российское общество, как и любое другое, неоднородно. И есть широкий диапазон мнений, начиная от идеализации Запада, кончая его демонизацией. Другое дело, что я не встречал людей, считающих Запад актуальной угрозой. Скорее, в националистических кругах распространено представление, что Запад является носителем неприемлемых ценностей, а потому в идеале должен быть уничтожен. Или, во всяком случае, надо стремиться нанести ему максимальный вред. А вот как раз рациональное понимание империализма характерно для левых кругов. Однако, конечно, интеллектуальное влияние левых заметно усилилось.
А как российское общество относится к Китаю? Если смотреть со стороны, может показаться, что между Россией и Китаем существует союз, однако для многих россиян Китай, вероятно, столь же далек и мало знаком, как и для нас, немцев.
В российском обществе весьма распространен страх перед китайской экспансией. Иногда рациональный (Китай за бесценок скупает ресурсы, китайские фирмы стимулируют варварскую вырубку лесов и т.д.), иногда иррациональный. Когда я работал в Иркутске, то обнаружил там массу людей, считавших, что китайцы собираются забрать всю воду из Байкала и выпить её.
Во всем мире растет готовность к войне и усиливаются авторитарные политические проекты. Как Вы объясняете эту тенденцию?
Неолиберальная модель капитализма себя исчерпала, это было понятно уже в ходе Великой Рецессии 2008-10 годов. Но правящие круги по сути не допустили даже корректировки курса. В итоге либерально-центристская политика неминуемо обанкротилась, а с ней и «умеренная» социал-демократия. Беда, однако, не в этом, а в слабости левой альтернативы (которую те же либералы и правые социал-демократы в самом деле смогли политически свести на нет к началу XXI века). Образовавшийся идеологический и политический вакуум заполняют правые популисты. В условиях отсутствия реальных содержательных альтернатив институты парламентской демократии оказываются на фоне кризиса бесполезными. И понятно, почему обыватель разочаровывается в демократии. Как ни парадоксально, в России ситуация лучше: наш обыватель разочаровался в авторитаризме.
Как Вы воспринимаете противостояние между людьми из Украины и России? Не повторяется ли здесь трагедия 1914 года, когда рабочие классы позволили увлечь себя националистической истерией, или подобные исторические параллели скорее мешают понять происходящее?
Параллели между 1914 годом и нашим временем обоснованы. Но в России не было в 2022-23 годах энтузиазма по поводу войны (как было в Германии, Франции или Российской империи после начала Первой мировой). Скорее было недоумение и была фаталистическая покорность государству. «Сказали, что надо воевать, значит, будем воевать.» Но не более того. Треть населения изначально была против – отсюда и столь большое число политзаключенных, не связанных ни с какими партиями или организациями. Не Украине всё несколько иначе. Вот тут стоит вспомнить Первую мировую войну. Когда немцы стояли в 70 километрах от Парижа, довольно трудно было вести антивоенную агитацию, империалистический характер войны стал понятен во Франции лишь задним числом. Мне кажется, что с украинским обществом происходит нечто похожее.
В США социалистические идеи набирают силу. В Европе центристский политический порядок переживает кризис. Есть ли у Вас надежда на политические перемены в России?
Я с восхищением слежу за успехами американских левых. Хотя Демократические социалисты Америки долгое время были полумаргинальной организацией, а левые интеллектуалы из Нью-Йорка или Беркли жаловались на непонимание общества, сейчас DCA выигрывают праймериз и провели своего мэра в «Большом яблоке». Не знаю, как сложится дальнейшая карьера Мамдани, но сейчас он просто великолепен. На этом фоне дела у европейских левых идут куда менее успешно. Тем не менее, нет никакой фатальной неизбежности победы крайне правых. Основная борьба впереди. И фактически именно левые становятся основной силой, защищающей демократию. Хотя нужны куда более серьезные (и радикальные) социально-экономические программы. Левые забыли про общественную собственность, заменив борьбу за структурные реформы защитой прав меньшинств. Увы, ничего хорошего эта политика не даёт даже меньшинствам и иммигрантам, которые в массе своей страдают не только от дискриминации, но и от экономического кризиса.
Насколько серьёзные перспективы есть у левых в России? Об этом мы сможем судить довольно скоро, когда провал нынешнего политического курса приведет к открытому политическому кризису. Не могу утверждать, будто мы к нему готовы. К таким вещам невозможно заранее подготовиться. И всё же мы готовы в большей степени, чем какая-либо иная политическая тенденция в России.
https://rabkor.ru/columns/interview/2026/11/17/interview-for-nd/