Отъезд не лишает права говорить о родине. Для тех, кто понимал, что война — зло, выбор был один: уехать или остаться. Остаться значило предпочесть несвободу.

I. Вопрос Глуховского

Роман Дмитрия Глуховского «Регистрация» описывает Россию четвертого года войны через две семьи — вологодскую и московскую. Фронта в романе почти нет. Война входит в дома через контракты, выплаты за погибших, взятки и страх доноса, и почти каждый герой в какой-то момент соглашается на то, что еще недавно считал для себя невозможным.1

Выложив роман в своем канале, Глуховский задал читателям два вопроса. Первый — живущим в России: насколько книга реалистична? Второй — всем: имеют ли эмигранты моральное право писать о происходящем на родине? Под первым постом набралось 1102 комментария, под вторым — 1491.2 Доли ниже — оценка по прочтению всего треда, а не формальный подсчет.

Реалистичность. Примерно три четверти ответивших (75–80%) назвали роман точным — «до тошноты», «в жизни еще страшнее». Чаще всего узнавали механизм самооправдания, привыкание к немыслимому и семейные конфликты вокруг «гробовых» денег; десятки людей писали, что знают похожие истории лично. Меньшинство (15–20%) сочло книгу гротеском или пропагандой. Самая частая поправка — датировка: роман точен для 2022–2023 годов, а к 2025-му открытые скандалы за столом сменились усталым молчанием, тему войны в семьях просто перестали поднимать.3

Моральное право. «Да» ответили свыше 90% комментаторов. Сами участники оговорили цену этого единодушия: канал писателя, признанного «иноагентом», читают в основном его сторонники, и, по оценке одного из комментаторов, около 40% аудитории — эмигранты. Настоящий раскол проходит внутри «да».

Группа Позиция Масштаб
Безусловное «да» Свобода слова, сохраненное гражданство, связь с домом через интернет. Чаще всего — одно слово Большинство ответов
Ссылка на классиков Гоголь писал «Мертвые души» в Риме, Герцен издавал «Колокол» в Лондоне — вопрос закрыт 150 лет назад Один из самых частых аргументов
«Писать — да, судить — нет» «Право писать — безусловно. Право судить — не думаю». Уехавший может свидетельствовать, но не поучать и не объявлять оставшихся преступниками Десятки развернутых комментариев; главный содержательный итог треда
Скепсис К дистанции: эмигрант видит страну через новости и свой круг, «восприятие искажено отсутствием современного личного опыта». К самому вопросу: «А что такое моральное право? Кто судья?» Заметное меньшинство
Жесткое «нет» Удар по конкретным людям — Яшину, команде ФБК, Каспарову: уехал сам — не требуй риска от других Меньшинство, судя по риторике — в основном провластные голоса

Спор о зрении

Самое серьезное возражение звучит так: вы видите Россию через экран. Повседневность не помещается в новости. По телефону родственник рассказывает то, что готов рассказать. Эмигрантские каналы подбирают истории, которые подтверждают уже сложившуюся картину.

Чем дальше эмиграция по времени, тем больше документальность превращается в фэнтези.

— из комментариев к посту Глуховского

Для многих уехавших это возражение бьет мимо. Есть семьи, которые каждый день переписываются с друзьями и родственниками в России, а кто-то из членов семьи ездит туда ежегодно, иногда по нескольку раз: ходит в учреждения, имеет дело с бизнесом, с соседями, с врачами. Такие наблюдатели видят то же, что описал Глуховский. Знакомые люди год за годом перестают возмущаться выплатами за погибших, начинают объяснять то, что раньше осуждали, а свое участие называют вынужденным.

Но возражение не исчезает целиком. Собственный тред Глуховского показал его силу: даже точная картина запаздывает. Книга, которую живущие в России признали достоверной, описывает атмосферу 2022–2023 годов, а не нынешнюю. Уехавший может видеть ясно — и видеть вчерашний день.

У этого спора есть и внутренняя сторона. Джордж Оруэлл разводил патриотизм и национализм:

Под патриотизмом я понимаю преданность определенному месту и определенному образу жизни, которые человек считает лучшими в мире, но не желает навязывать другим.

— Джордж Оруэлл, «Заметки о национализме», 1945

Национализм, по Оруэллу, неотделим от жажды власти и престижа. Он же описал негативный национализм — например, англофобию британских интеллектуалов, живших доказательствами ничтожества собственной страны.4 Эмигрант, который пишет о России, рискует стать именно таким националистом наоборот. Защита от этого — заранее знать, какие факты заставили бы изменить оценку.

Отец, ушедший из семьи

Тезис «писать — да, судить — нет» чаще всего подкрепляют бытовой аналогией: отец ушел из семьи, ребенка растит бывшая жена, а он наставляет ее издалека. В сравнении слышна обида за оставленное бремя. Но аналогия заранее приравнивает эмиграцию к нарушению семейного долга, а это приравнивание само требует доказательства.

Жесткое «нет» обращено к именам. Яшина, ФБК и Каспарова упрекают в том, что из безопасного места они требуют от других протеста. Уехавшие слышат в этом требование сначала сесть в тюрьму, а потом говорить; оставшиеся — попытку распорядиться их судьбой без участия в последствиях.

Граница между письмом и судом проходит не по жанрам: свидетельство о насилии уже содержит обвинение. Зато сообщение о преступлении, упрек знакомому и призыв выйти на улицу требуют разных оснований. Биографии, на которые ссылаются участники спора, показывают, каких именно.

II. Писатели, изгнанники, вернувшиеся

Классиков в треде приводят как пример свободного выбора: уехал — и писал. Биографии рисуют другую картину. Почти за каждым отъездом стоит давление государства — цензура, арест, ссылка, угроза жизни.

Гоголь, Тургенев, Герцен: от добровольного отъезда к изгнанию

Николай Гоголь — единственный в этом ряду, кого государство не преследовало. По материалам музея «Дом Гоголя», он впервые приехал в Рим в 1837 году и на римской квартире создал значительную часть первого тома «Мертвых душ».5 Давление пришло через цензуру: московский цензурный комитет роман не пропустил, петербургский разрешил с изменениями — под заглавием «Похождения Чичикова, или Мертвые души» и с переработанной «Повестью о капитане Копейкине». Гоголь жил за границей по своей воле и ездил на родину.

Иван Тургенев придавал отъезду нравственный смысл. В «Литературных и житейских воспоминаниях» он объяснял: чтобы бороться с крепостным правом, ему нужно было удалиться от того, что он ненавидел. С начала 1847-го до июня 1850 года Тургенев жил за границей, и там создавалась существенная часть «Записок охотника». Вернувшись, он узнал цену слова: в 1852 году за некролог Гоголю его месяц продержали под арестом, а затем выслали под надзор в родовое имение Спасское-Лутовиново, откуда отпустили только в конце 1853-го.6 Тургенев при этом не осуждал тех, кто боролся с крепостным правом, не уезжая. Личная необходимость уехать не становилась у него обязанностью для всех.

Александр Герцен уехал в 1847 году уже с опытом преследования: в 1834-м его арестовали и на шесть лет сослали в Пермь, Вятку и Владимир, в 1841-м последовала вторая ссылка — в Новгород. Когда в 1849 году власти потребовали его возвращения, он отказался. В 1850-м Сенат лишил его всех прав состояния и объявил вечным изгнанником. «Колокол», созданный им вместе с Николаем Огаревым, выходил с 1857 года в Лондоне, с 1865-го — в Женеве. Газета жила сведениями из России и людьми, которые везли ее обратно через границу.7

Бунин, Набоков, Солженицын, Шаламов: бегство, высылка, лагерь

Иван Бунин бежал из Одессы в начале 1920 года, перед приходом Красной армии; обратного пути не было. В парижской речи 1924 года он описал эмиграцию как миссию: изгнанники хранят историческую Россию и свидетельствуют перед миром о ее разрушении. Бунин отделяет Россию, принявшую новую власть, от России страдающей, а отступников находит и среди эмигрантов. Его граница проходит между неприятием большевизма и примирением с ним.8

Владимир Набоков уехал с семьей в 1919 году: они бежали из Крыма перед наступлением красных. Согласно хронологии Библиотеки Конгресса, в 1922-м его отца убили в Берлине; в 1937-м семья писателя бежала во Францию, в 1940-м — в США. Еврейское происхождение жены, Веры Набоковой, делало нацистское преследование прямой угрозой.9 Набоков трижды спасался бегством. Память о России стала одним из главных предметов его прозы; роль обвинителя оставшихся он на себя не брал.

Александр Солженицын до высылки прошел восемь лет лагерей и ссылку — его арестовали в 1945 году за критику Сталина в письмах. 12 февраля 1974 года его арестовали снова и на следующий день выслали из СССР, лишив гражданства. Гражданство восстановили в 1990-м, вернулся он в 1994-м.10 Его суждения о советской и западной жизни можно оспаривать по существу, но объяснить их тягой к удобной жизни за рубежом история высылки не позволяет.

Варлам Шаламов не уезжал. Его арестовали в 1929 году за оппозиционную деятельность, снова — в 1937-м, в 1943-м осудили повторно, уже на Колыме. «Колымские рассказы» он писал после освобождения. Лагерь дал ему материал; права свидетельствовать он им не покупал. В 1972 году Шаламов выступил в «Литературной газете» против публикаций своих рассказов в эмигрантских «Посеве» и «Новом журнале».11 Свидетельство изнутри страны расходилось по миру через издания, которыми автор не распоряжался.

Германия, 1933–1945: писатели в списках

Немецкая эмиграция позволяет сравнить те же механизмы на материале, история которого уже завершена.

Эрих Мария Ремарк, ветеран Первой мировой, стал мишенью нацистов задолго до их прихода к власти: в декабре 1930 года штурмовики Геббельса срывали показы фильма по роману «На Западном фронте без перемен». Ремарк уехал в Швейцарию в январе 1933 года, накануне назначения Гитлера канцлером. В мае его книги жгли, в 1938-м его лишили гражданства. За границей вышли «Триумфальная арка» (1945), «Искра жизни» (1952), «Время жить и время умирать» (1954).12

Его сестру Эльфриду Шольц казнили в 1943 году за антинацистские высказывания. По свидетельству очевидца, которое приводит Центр Ремарка, судья Роланд Фрайслер сказал ей, что брат недосягаем, а она не уйдет.13 Судьба Шольц показывает цену, которую платили оставшиеся, — и то, что остаться не значило согласиться. В ФРГ «Время жить и время умирать» напечатали с правками, смягчавшими изображение немцев; полная авторская версия по-немецки вышла только в 2018 году.14 Побежденная страна была готова читать эмигранта, но не целиком.

Томас Манн в феврале 1933 года был в лекционном турне за границей. Дети предупредили его, что возвращаться опасно, и он остался в Швейцарии; в 1936-м его лишили гражданства и конфисковали имущество. С 1940 по 1945 год он обращался к немцам по Би-би-си и обвинял режим задолго до его краха.15

Летом 1945 года писатель Вальтер фон Моло призвал Манна вернуться. Франк Тисс защищал «внутреннюю эмиграцию»: опыт людей, переживших диктатуру и бомбежки в Германии, нельзя обесценивать. Манн ответил открытым письмом «Почему я не возвращаюсь в Германию»:

Может быть, это суеверие, но в моих глазах книги, которые вообще могли быть напечатаны в Германии с 1933 по 1945 год, хуже чем бесполезны, их неприятно брать в руки. От них исходит запах крови и позора.

— Томас Манн, 194516

Формула била без разбора — и по авторам, которых не в чем было упрекнуть.

В майской речи 1945 года «Германия и немцы» Манн отверг деление страны на добрую и злую и отказался изображать себя ее незапятнанной частью.17 Так он сохранял связь с сообществом, которое осуждал. Потерпевшему или иностранцу, чтобы назвать преступление преступлением, вступать в это «мы» не нужно.

Сводка: кто и почему оказался за границей

Кто Как оказался за границей Давление государства
Гоголь Добровольно, с поездками домой Цензура «Мертвых душ»
Тургенев Добровольно Арест и ссылка в имение (1852–1853)
Герцен Уехал после двух ссылок, отказался вернуться Лишен прав, объявлен вечным изгнанником (1850)
Бунин Бегство от Красной армии (1920) Невозможность возвращения
Набоков Бегство из Крыма (1919), затем из Германии и Франции Гражданская война, нацистская угроза
Солженицын Принудительная высылка (1974) Лагерь, ссылка, лишение гражданства
Шаламов Не уезжал Три осуждения, Колыма
Ремарк Уехал накануне прихода нацистов (1933) Травля, сожжение книг, лишение гражданства
Манн Не вернулся из турне (1933) Лишение гражданства, конфискация
Ясперс Остался; уехал в 1948 году Запрет на преподавание, угроза депортации

III. Образ комфортного беглеца

Упрек в безопасном учительстве предполагает, что за границей оказались по собственному выбору и там ничем не рискуют. Биографии тех, к кому этот упрек обращен в треде, позволяют его проверить.

Илья Яшин остался в России в 2022 году и получил восемь с половиной лет заключения за высказывания о войне. После обмена 1 августа 2024 года он оказался в Германии. На пресс-конференции Яшин заявил, что согласия на выезд не давал.18 За границей он оказался против воли: его обменяли.

Команда Фонда борьбы с коррупцией (ФБК) работает за пределами страны под давлением российских властей. В 2021 году Мосгорсуд признал экстремистскими ФБК, Фонд защиты прав граждан и штабы Навального; в 2025-м Верховный суд России признал террористической американскую Anti-Corruption Foundation.19 В марте 2024 года, по сообщению литовского вещателя LRT, на соратника Навального Леонида Волкова напали с молотком возле дома в Вильнюсе.20 Отъезд не сделал его неуязвимым.

Алексей Навальный после отравления боевым веществом в августе 2020 года и лечения в Германии вернулся в Россию в январе 2021-го. Его арестовали в аэропорту и убили в колонии: он умер 16 февраля 2024 года. В феврале 2026 года Великобритания, Германия, Франция, Нидерланды и Швеция заявили, что Навальный был отравлен эпибатидином — токсином, который содержится в коже древолазов; Москва свою причастность отрицает.21 Его выбор задает верхнюю границу цены. Обязанности для всей команды он не создает: такое требование пришлось бы обосновывать отдельно.

Гарри Каспаров в 2013 году объявил, что не вернется, опасаясь преследования.22 Международная известность давала ему возможности, недоступные почти никому. Отсутствие тюремного срока притворности страха не доказывает, а его призывы оцениваются по содержанию: чего они требуют и кто несет риск.

Михаил Ходорковский провел в заключении около десяти лет. Его помиловали 20 декабря 2013 года, и в тот же день он улетел в Германию.23 Упрек в отсутствии личного опыта репрессий к нему неприменим. Правоты последующих суждений пережитое, однако, не удостоверяет.

Дмитрия Глуховского заочно арестовали по решению суда от 13 мая 2022 года, о котором сообщили в июне. В октябре Минюст включил его в реестр «иноагентов». 7 августа 2023 года суд заочно приговорил писателя к восьми годам колонии за публикации о войне.24 Предложение вернуться, чтобы доказать искренность, для него означает исполнение этого приговора.

К этим людям образ беззаботного беглеца не подходит. Но страдание не становится пропуском в разговор: благополучный эмигрант может обвинить обоснованно, переживший тюрьму — несправедливо.

IV. Вина и ответственность в «Неудобном прошлом»

Николай Эппле в книге «Неудобное прошлое» исследует, как общества обходятся с преступлениями своих государств — в Германии, Польше, Японии, Испании, Аргентине и России. Его материал расширяет эмигрантский спор: связь человека с преступлением не исчерпывается ролью исполнителя, и отъезд эту связь не обязательно обрывает.

Четыре вины Ясперса

Карл Ясперс пережил нацизм в Германии: жена-еврейка, отстранение от преподавания в 1937 году, а по дошедшим до него сведениям — депортация супругов в концлагерь, которую готовили на середину апреля 1945 года. Американцы вошли в Гейдельберг раньше.25 В 1948-м Ясперс уехал в Базель.26 В лекциях 1945–1946 годов, из которых вырос «Вопрос о виновности», Ясперс различает четыре вида вины, и у каждой — своя инстанция:27

  • Уголовная — за конкретные преступные действия. Устанавливает суд.
  • Политическая — ответственность граждан за порядок, который создало их государство, и за его последствия. Ее несут все граждане, независимо от личных поступков.
  • Моральная — за собственные поступки, включая соглашательство и бездействие. Ее обсуждают между собой люди, связанные солидарностью.
  • Метафизическая — вопрос к себе о том, что ты делал, когда рядом погибали другие. Извне она почти недоступна.

Для эмигрантского спора из этой схемы следует главное: политическую вину несут все граждане, в том числе те, кто войну не одобряет, но продолжает жить внутри ее государства. Об уголовной вине исполнителей эмигрант говорит на тех же основаниях, что и любой свидетель. Моральную вину Ясперс оставлял разговору между солидарными людьми. Доверие облегчает признание, но истинности обвинения не определяет: чужой человек тоже способен верно осудить поступок. Моральное осуждение, о котором идет речь в этой статье, обращено не к обществу целиком, а к личному выбору каждого, кто понимал, что происходит.

Арендт: «там, где виновны все»

Ханна Арендт отделяла личную вину от коллективной ответственности, которая возникает из принадлежности к политической общности.28

Там, где виновны все, не виновен никто.

Обвинение всех заслоняет исполнителей. Противоположная крайность — оправдать каждого, кто не отдавал приказов. Содействие, донос, сознательное уклонение от обязанности тоже бывают собственными поступками. Уехать и продолжить участие — такое же решение, как остаться и продолжить.

Клайв Стейплз Льюис в эссе 1940 года описал родственную опасность: национальное покаяние позволяет обличать чужие грехи с чувством собственной праведности.29 Говорящий «мы» нередко имеет в виду соседей и правителей.

Михник: непричастность к убийству и вина за молчание

Эппле приводит рассуждение польского публициста Адама Михника о Едвабне, где в июле 1941 года местные жители убили своих соседей-евреев.30 Отделяя себя от преступления, Михник признает собственную вину за последующее умолчание:

Своей вины перед теми погибшими не чувствую — чувствую ответственность. Не за то, что их убили, — этого предотвратить я не мог. А за то, что после смерти их убили второй раз, — по-человечески не похоронили, не оплакали, не раскрыли правду об этом позорном преступлении, но разрешили десятилетиями обманывать. И это уже моя вина. Не хватило воображения, времени, из-за своего оппортунизма и духовного лентяйства не задал себе некоторых вопросов, не искал ответов.31

Здесь видно, откуда берется личный упрек человеку, непричастному к преступлению: из доступной правды, которую тот предпочел обходить.

Общество и государство

Эппле называет отделение истории общества от истории государства «работой разделения». Власть присваивает память и символы принадлежности; поэтому важно различать: осуждать выбор оставшихся — не то же самое, что отождествлять их с режимом. Эппле перечисляет «территории свободы» — зоны, где люди сохраняли автономию, никуда не уезжая: кино 1970-х годов Отара Иоселиани и Алексея Германа, лагерные восстания 1953–1954 годов, Новочеркасск 1962-го, семейная память и краеведение вне государственного канона.32 Антрополог Алексей Юрчак описал позднесоветскую «вненаходимость»: способность жить внутри системы, исправно выполнять ее ритуалы и при этом находиться «в ином месте».33 Именно в этой форме многие противники войны остались в стране после 2022 года.

Эти территории возникали в стране, из которой нельзя было уехать. Когда граница открыта, у внутренней свободы появляется альтернатива — и спрос с того, кто ее не выбрал, становится другим. Частное несогласие к тому же не говорит о работе и поступках: человек может презирать пропаганду дома и производить ее в редакции.

У разделения есть обратная сторона — слияние. Разбирая реакцию на дело Светланы Давыдовой, задержанной в 2015 году после звонка в украинское посольство, Эппле описывает желание прислониться к государственной силе: поддержка преследования дает чувство защищенности человеку, который сам от произвола не защищен.34 Роман Глуховского показывает этот механизм в движении, а те, кто сохранил ежедневную связь с домом, видят его в знакомых людях: год за годом меняется не только то, что человек говорит, но и то, что он готов сделать сам.

«Мы тоже жертвы»

Оставшиеся нередко отвечают на упрек так: мы сами жертвы — режима, санкций, изоляции. Эппле показывает, как та же позиция работала на уровне целых наций — в Польше, Австрии, Японии — и блокировала разговор об ответственности. Иосиф Бродский, которого он цитирует, сформулировал ее цену:

В момент, когда вы возлагаете вину на что-то, вы подрываете собственную решимость что-нибудь изменить… Статус жертвы не лишен своей привлекательности. Он вызывает сочувствие, наделяет отличием, и целые страны и континенты нежатся в сумраке ментальных скидок.

— Иосиф Бродский, «Речь на стадионе», 198835

Страдание человека и вред, который он причинил, считаются по отдельности — и у оставшегося, пострадавшего от репрессий, и у эмигранта, потерявшего дом.

V. Аргумент равного старта

Самая сильная версия права судить принадлежит тем, кто уехал заранее — до 2014 года, когда граница была открыта, а цена отъезда измерялась карьерой, домом, языком и кругом общения. Многие уезжали с семьей и маленькими детьми, оставляли привычную работу и строили карьеру заново. Их опыт — свидетельство, что путь существовал. Объяснение сверстников с сопоставимыми возможностями, будто выбора не было, они не принимают.

Образец этой позиции — Ремарк. Он уехал накануне прихода Гитлера к власти и написал за границей книги, которые внутри Германии не могли появиться. Его сестра осталась и была казнена — судья прямо связал ее приговор с недосягаемостью брата. Отъезд здесь выглядит условием и выживания, и свободного слова.

Путь не закрылся и после февраля 2022 года, хотя цена выросла многократно. Известны семьи, которые в первые месяцы войны, теряя почти всё, сложили вещи в машину и уехали. С этой точки зрения такие отъезды — ответ на ссылку на безвыходность: выход был, вопрос в цене, которую человек готов заплатить.

Второй упрек глубже. Язык, профессия и мобильность — результат многолетних решений. Человек мог годами откладывать подготовку к перемене, сохраняя удобную зависимость. Нынешнее отсутствие выхода тогда не оправдывает прежнего бездействия.

Эта позиция оставляет за человеком способность отвечать за собственную жизнь. Свести удачный отъезд к везению — значит не заметить труда и решения. Общее напоминание о неравенстве на этот аргумент не отвечает: он обращен к тем, у кого возможности были.

Почему внутри страны нельзя выйти из участия

Кажется, что отказаться от участия можно и не уезжая: сменить работу, уйти с оборонного проекта, не ходить на выборы, молчать. Такие шаги уменьшают вклад, но не обнуляют его. Государство, которое ведет войну, достает человека через четыре канала.

  • Налоги. Почти 40% расходов федерального бюджета на 2026 год заложено на армию, силовые структуры и правоохранительные органы.36 Каждый, кто работает и платит налоги в России, финансирует эту статью — независимо от того, что он о ней думает.
  • Работа. Военные расходы стали главным двигателем экономики. Оборонные заказы, выплаты контрактникам и зарплаты в оборонной промышленности расходятся по всей цепочке поставщиков, и работы, никак с этим не связанной, становится всё меньше.
  • Ритуалы. Школы, предприятия и учреждения встроены в ритуалы лояльности — от «Разговоров о важном», обязательных в школах с сентября 2022 года, до сборов «для наших ребят» на работе. Отказ заметен, согласие растворяется в общем фоне.
  • Речь. Статьи о «фейках» и «дискредитации» армии, принятые в марте 2022 года, сделали честное слово о войне уголовно наказуемым. Остается говорить то, что положено, или молчать — и молчание в этих условиях тоже работает на режим.

Марк Аврелий оставил себе правило:

Если не подобает — не делай; если неправда — не говори.

— Марк Аврелий, «Размышления», XII37

Сегодняшний закон требует обратного. Смена работы, молчание, тихая ненависть при внешней лояльности — разные степени участия, но не выход из него. Выход один — отъезд. И он считается выходом, только если участие действительно прекращается.

Этот довод старше любой эмиграции. Конфуций, мыслитель верности и долга, учил:

Не входи в государство, которому грозит гибель, не живи в государстве, охваченном смутой. Когда в Поднебесной царит Путь — будь на виду, когда нет — скрывайся.

— Конфуций, «Лунь юй», 8.13

О себе он сказал:

Мое учение не находит пути. Сяду на плот и уплыву в море.

— Конфуций, «Лунь юй», 5.738

Эпиктет, философ-стоик, родившийся рабом и учивший внутренней свободе, когда Домициан изгнал философов из Рима, уехал в Никополь и открыл школу там.39

Близорукость

Война 2022 года не была громом среди ясного неба. Ей предшествовали война с Грузией в 2008 году, «болотное дело» 2012-го, аннексия Крыма и война в Донбассе в 2014-м, убийство Бориса Немцова в 2015-м, отравление Навального в 2020-м. Предсказать дату было невозможно. Увидеть направление — можно.

Тот, кто понимал природу режима и откладывал решение, потому что лично его это пока не касалось, ошибался не в прогнозе, а в приоритетах. Он ставил удобство и привычный уклад выше свободы — и откладывал выбор до момента, когда цена выросла многократно.

Можно ли упрекать за то, что человек не подготовил себе выход

Можно — при трех условиях:

  1. Он понимал, куда движется страна и чему служит его работа или доход.
  2. Подготовить выход было реально: выучить язык, сменить профессию или работодателя — за разумное время и по разумной цене.
  3. Он отказался от этого ради удобства, а не из-за обязательств перед людьми, которые от него зависят.

Если все три условия есть, упрек обоснован: человек сам построил зависимость, на которую теперь ссылается. Если хотя бы одного нет, упрек превращается в претензию к биографии — не выучил язык, выбрал не ту профессию, не сделал карьеры. Быть менее мобильным не значит быть виноватым. Но быть мобильным и остаться — значит выбрать.

VI. Поражение режима и признание правды

Поражение Германии в 1945 году дало эмигрантам архивы, суды и новые институты, но не их правоту: Манн был прав уже в 1940-м. Даже после поражения признание растянулось на десятилетия — массовое сознание сдвинулось только в 1979 году.40

В российском случае сопоставимого разрыва нет. Государство, чьи действия обсуждаются, контролирует суды и значительную часть документов. Дело Глуховского показывает цену публичного высказывания. Суждение эмигранта остается спорным в обществе, но от этого не становится менее обоснованным, если опирается на доказательства.

Что могут уехавшие

Эппле описывает, как прорывается память о государственных преступлениях — в Германии, Испании, Аргентине, — метафорой тока: волна поднимается стихийно, но идет только по заранее проложенным проводам — архивам, базам имен, книгам, свидетельствам, местным музеям.41

Уехавшие могут делать для этой работы две вещи:

  • Хранить. Архивы, свидетельства, имена жертв и исполнителей — те самые провода, по которым однажды пойдет ток.
  • Передавать. Язык, память и правдивую историю — детям.

Уехавший с детьми отвечает прежде всего перед будущими поколениями. Эдмунд Бёрк писал, что общество становится союзом

…не только между живущими, но между живущими, умершими и теми, кто еще не родился.

— Эдмунд Бёрк, «Размышления о революции во Франции», 179042

Эмиграция дает для этого безопасное пространство и возможность публиковать то, что внутри страны опубликовать нельзя. Неосторожное обращение с чужими свидетельствами при этом увеличивает риск для людей, которые остались.

VII. Примат свободы

Речь идет о тех, кто к февралю 2022 года понимал, что война — зло. Сторонники войны остаются за рамками этого разговора.

Для них выбор был один: уехать или остаться. Остаться, имея возможность уехать, значило предпочесть несвободу — ради комфорта, рутины, «маленькой жизни вне политики». Никакая форма участия внутри страны этого выбора не отменяет: человек всё равно живет по чужим правилам, платит за войну и говорит вслух то, что положено.

Тургенев не осуждал тех, кто боролся с крепостным правом, не уезжая. Но при Николае I такая борьба внутри страны была возможна: «Записки охотника» печатались в России и стали аргументом против крепостничества. После марта 2022 года честное слово о войне уголовно наказуемо, и этого пути внутри страны больше нет.

Такой выбор заслуживает осуждения — не юридического, а морального: как близорукость и отказ от собственного достоинства. Моральному осуждению не нужен суд. Ему достаточно назвать ценность, ради которой оно выносится, и поступок, который эту ценность предал. Ценность — свобода и собственное достоинство, поставленные выше удобства и привычки. Поступок — остаться, когда можно было уехать.

Льюис предупреждал, что обличитель легко превращает «мы» в «они». Поэтому это осуждение обращено не к нации, а к выбору конкретных людей — и той же меркой меряет уехавших.

Точный образ такого выбора дал сам Глуховский. Кирилл, сын московского книготорговца, уезжает в Грузию от мобилизации и возвращается, как только становится спокойно: война его больше лично не касается, значит, можно жить дальше. Кирилл уезжал — и всё равно выбрал несвободу: отъезд лишь проверяет решение, но не заменяет его.

Внутренняя свобода и время

Главное возражение против такого суждения старо, как стоицизм: свободу суждения отнять нельзя, ее можно сохранить и в рабстве. Эпиктет строил на этом всю свою философию. Несвобода, о которой идет речь здесь, — гражданская: налоги, ритуалы, вынужденная речь. Внутренней свободы оставшихся она не отрицает.

Но внутренняя свобода плохо выдерживает время. В начале она может быть чистой. Годы ритуалов, вынужденных слов и молчания ее разъедают — медленно и почти незаметно для самого человека. Это видно в романе Глуховского, в механизме «слияния», который описывает Эппле, в свидетельствах читателей о том, как споры 2022 года сменились усталым молчанием, и в разговорах с родными, которые год за годом звучат иначе. Эмиграция — способ сохранить внутреннюю свободу такой, какой она была.

У этой сохранности своя цена: она застывает. Бунин сохранил ценности, но идеализировал утраченный мир; картина уехавшего запаздывает. Отъезд сохраняет ценности, но не свежесть знания. Оставшийся сохраняет знание, но год за годом теряет ценности. Первое поправимо, второе — едва ли.

Цена корней

Самое сильное возражение против отъезда сформулировала Симона Вейль:

Иметь корни — быть может, самая важная и наименее признанная потребность человеческой души.

— Симона Вейль, «L’Enracinement», 194343

Эмиграция рвет корни — язык, место, память, круг, — и эту цену нельзя преуменьшать. Но книгу о корнях Вейль написала в изгнании: в Лондоне в 1943 году, работая на «Свободную Францию», и умерла в Англии в августе того же года. Корни можно пересадить и вырастить заново. Несвободу, принятую ради корней, — едва ли. Свобода стоит выше потребности в корнях.

Два исключения

Первое — те, кто остался или вернулся, чтобы сопротивляться открыто, и заплатил за это свободой. Алексей Навальный вернулся в Россию в январе 2021 года, зная, что его арестуют. Илья Яшин отказался уезжать и получил восемь с половиной лет. Владимир Кара-Мурза вернулся в Россию в апреле 2022 года, зная об угрозе ареста, и получил 25 лет колонии.44 Муниципального депутата Алексея Горинова приговорили к семи годам за то, что на заседании совета он назвал войну войной.45 Адвокатов Навального Вадима Кобзева, Алексея Липцера и Игоря Сергунина в январе 2025 года осудили по делу об участии в «экстремистском сообществе».46

У этого выбора есть античный прообраз. Эпиктет рассказывает о сенаторе Гельвидии Приске, которому Веспасиан запретил выступать в сенате:

Не позволить мне быть сенатором — в твоей власти. Но пока я сенатор, я должен приходить в сенат… и говорить то, что считаю правильным.

— Гельвидий Приск Веспасиану, по Эпиктету, «Беседы», I.247

Приск был казнен. Первым в этом ряду стоит Навальный.

Эти люди не выбирали несвободу — они потратили свободу самым дорогим способом. Их выбор заслуживает высшего уважения, но во многом самоубийственен — и первый в этом ряду заплатил за него жизнью. Обязанностью для других такой выбор не становится.

Второе — те, кто не мог уехать, не бросив людей, которые без них не выживут. Это сложный моральный выбор: человек жертвует собственной свободой, а часто и совестью, ради того, кто от него зависит. Исключение действует только после проверки. Можно ли было развязать эту зависимость — перевезти родственника с собой, нанять платный уход, найти место в доме престарелых, разделить заботу с другими членами семьи? Если хотя бы один из этих путей был доступен и отвергнут, исключение не работает. Лежачий родитель, которого нельзя перевезти и некому доверить, — основание. Квартира, дача и привычный уклад — нет.

Тот же спрос — с уехавших

Отъезд считается выходом, только если участие прекращается. Кто переехал, сохранив работу на ту же систему, сменил адрес, а не выбор. Кто уехал и вернулся, как только стало спокойно, выбор проиграл.

Свобода — не место жительства, а решение. Но в феврале 2022 года у этого решения была простая и жесткая проверка — граница.

Примечания

  1. Дмитрий Глуховский, «Регистрация» (2026), опубликован в телеграм-канале автора. ↩
  2. Посты Дмитрия Глуховского: о реалистичности романа и о моральном праве эмигрантов. ↩
  3. Комментарии к посту о реалистичности романа. ↩
  4. George Orwell, «Notes on Nationalism» (1945). ↩
  5. Музей «Дом Гоголя», «Гоголь в Риме: с мыслью о России». ↩
  6. И. С. Тургенев, «Литературные и житейские воспоминания. Вместо вступления»; хронология жизни и творчества. ↩
  7. Российская национальная библиотека, «Колокол», лондонское издание; БРЭ: «Колокол». ↩
  8. И. А. Бунин, «Миссия русской эмиграции» — текст речи 1924 года. ↩
  9. Library of Congress, Vladimir Vladimirovich Nabokov Papers: Biographical Note. ↩
  10. Арест и высылка Солженицына; биографическая хронология. ↩
  11. Шаламовский архив: биография, письмо в «Литературную газету». ↩
  12. United States Holocaust Memorial Museum, Erich Maria Remarque: In Depth. ↩
  13. Erich Maria Remarque-Friedenszentrum, Elfriede Scholz. ↩
  14. Erich Maria Remarque-Friedenszentrum, история текста «Времени жить и времени умирать»; Kiepenheuer & Witsch, издание 2018 года. ↩
  15. Томас Манн: хронология жизни, издательский портал S. Fischer. ↩
  16. Mann2025: переписка и спор 1945 года; Т. Манн, «Почему я не возвращаюсь в Германию» (1945). ↩
  17. Thomas Mann, Germany and the Germans. ↩
  18. Reuters, заявления Яшина после обмена, август 2024; «Медиазона»: дело Яшина, сентябрь 2025. ↩
  19. Московский городской суд, решение от 9 июня 2021 года; «Ведомости», решение Верховного суда об Anti-Corruption Foundation, 27 ноября 2025 года. ↩
  20. LRT/BNS, нападение на Леонида Волкова, 12 марта 2024 года. ↩
  21. ОЗХО, результаты технической помощи Германии, 6 октября 2020 года; РБК, 16 февраля 2024 года; МИД Германии, совместное заявление Германии, Франции, Нидерландов, Швеции и Великобритании о смерти Алексея Навального, февраль 2026 года. ↩
  22. Lenta.ru, 6 июня 2013 года. ↩
  23. РИА Новости, 20 декабря 2013 года. ↩
  24. «Интерфакс»: заочный арест, 7 июня 2022 года, приговор, 7 августа 2023 года; «Коммерсантъ», хронология дела. ↩
  25. Stanford Encyclopedia of Philosophy, Karl Jaspers. ↩
  26. Universität Heidelberg, Ясперс и отъезд в Базель. ↩
  27. Карл Ясперс, «Вопрос о виновности» (1946); Karl Jaspers-Stiftung, Die Schuldfrage; Эппле, часть III. ↩
  28. Hannah Arendt, Collective Responsibility; Эппле, часть III. ↩
  29. C. S. Lewis, «The Dangers of National Repentance», The Guardian, 15 марта 1940 года; библиографическая хронология. ↩
  30. Эппле, глава о Польше; польский Институт национальной памяти, сообщение о результатах следствия, 2003 год. ↩
  31. Цит. по: Николай Эппле. «Неудобное прошлое. Память о государственных преступлениях в России и других странах». М.: Новое литературное обозрение, 2020. Часть III, глава «Очищение крови». ↩
  32. Эппле, часть I и глава «Работа принятия». ↩
  33. Алексей Юрчак, «Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение» (М.: НЛО, 2014). ↩
  34. Эппле, часть III, главы «Очищение крови» и «Работа принятия». ↩
  35. И. Бродский, «Речь на стадионе», выступление перед выпускниками Мичиганского университета, 1988; пер. Е. Касаткиной. Цитируется также у Эппле, глава о Польше. ↩
  36. «Новая газета Европа», «Почти 40% российского бюджета со следующего года заложено на армию и полицию», 30 сентября 2025 года. ↩
  37. Марк Аврелий, «Размышления», книга XII; английский перевод. ↩
  38. Конфуций, «Лунь юй», 8.13 и 5.7. ↩
  39. Авл Геллий, «Аттические ночи», XV.11. ↩
  40. Эппле, глава о Германии. ↩
  41. Эппле, часть III, глава «Инфраструктура „прорыва памяти“». ↩
  42. Эдмунд Бёрк, «Размышления о революции во Франции» (1790). ↩
  43. Симона Вейль, L’Enracinement (1943, изд. 1949); англ. перевод: The Need for Roots. ↩
  44. РБК, приговор Владимиру Кара-Мурзе, 17 апреля 2023 года. ↩
  45. «Медиазона», «7 лет за „войну“. Как судили московского депутата Горинова», 8 июля 2022 года. ↩
  46. «Новая газета», приговор адвокатам Навального, 17 января 2025 года. ↩
  47. Эпиктет, «Беседы», I.2. ↩